Лейтенант и любовь
Лейтенант сидел возле костра и лениво ковырял ложой в котелке. “Шозанах?!” – подумал он. “Даже кусок в горло не лезет! Пойду постреляю, хоть развеюсь немного.” Он встал, потянулся, взял свой любимый ВАЛ и пошел в сторону зелёнки. Что там у нас новенького? Ага, вон заяц под берёзой. А на берёзе какая-то пернатая сволочь. Ну хрен с ней, пусть летает. До зайца 200 метров. В прицел видать как на ладони. Совместили. Поправочка на дальность… Чик! Гильза упала в траву, а пуля состригла зайцу мех на ухе и не причинила ему более никакого вреда. “Ну это уже ни в какие рамки не лезет! Еда – дело десятое, но так мазать – это слишком!” Он вернулся к костру, присел на бревно и посмотрел на свои ладони. Они тряслись, как у алкоголика со стажем, хотя лейтенант уже давно и крепко завязал с алкоголем. “Бляяяя…. Надо бы у бойцов сигаретку стрельнуть, а то в контрольных цепях замыкание будет. Хоть я и бросил, но щас надо, надо!”
- Змей, дай-ка закурить! – обратился он к сержанту Ужову, командиру пулемётного расчёта.
- Командир, ты ж не куришь? – сержант удивился, и вместе с другими бойцами недоуменно посмотрел на лейтенанта.
- Куришь – не куришь… Сигарету дай! Вспомнить хочу, как это.
Ужов протянул командиру изрядно помятую пачку “Винстона”. Офицер взял сигарету и вернул пачку бойцу. Прикурив от изъятого изо рта Змея окурка, лейтенант опять сел на бревно у костра, смачно затянулся и крепко задумался. А задуматься было о чем.
И скверный аппетит, и потеря в итоге боевых качеств были следствиями одной причины. У причины были две ноги, две руки, симпатичное лицо, красивая грудь и хорошая фигура. Ещё у неё было довольно распространённое женское имя, но это деталь неважная. Он раз за разом прокручивал в голове её слова: “Мне нужен мужчина, а ты ещё мальчик. Милый, добрый, мне с тобой хорошо, но… Мальчик. Давай пока будем друзьями”. Мда… Знала бы она, что у этого “мальчика” теперь руки по локоть в крови. Что на его счету уже два десятка боевиков и два вырезанных под корень селения, сочувствовавших супостатам. И что его лицо, когда-то совсем юное и наивное теперь украшает шрам от осколка и щетина, которая не выводится никакой бритвой. И пусть сколько угодно комполка укоряет его за внешний вид, щетину эту вывести нельзя. Бритвы ломаются, лезвия тупятся, кровь идёт, а щетина не сдаётся. Вот такая, понимаешь, загогулина! Мальчик, как же. Мальчик умер в тот же день, когда услышал эту фразу. Но окончательно мужчина родился не на следующий день, и не когда принимал присягу, и даже не когда поезд уносил его из родного города, а когда в первом же бою он завалил своего первого духа. Красиво, смачно, ножом в сердце. Кровищи было, как со свиньи. После боя он плакал, его рвало, он бился в судороге, жадно пил водку и курил говенные армейские сигареты “Перекур”. А назавтра родился мужчина. С базальтом в сердце и ненавистью к врагу в сознании. И в тот же день отмерли все рудименты мальчика – чувства, эмоции, переживания. Пути назад нет. Тропа насилия никогда не поворачивает. Она всегда идёт прямо. Через моря крови, поля ненависти и безжалостности, холмы безумия и горы трупов. Она ломает человек в прямом и переносном смысле. Так и наш лейтенант. Однажды ступив на эту тропу, он нашёл её лёгкой и удобной. И всегда рядом с ним шла та, кого он легко и непринуждённо победил там, в госпитале. Он стал её любимчиком. Она никогда не трогала его людей, а взамен он стал её орудием, её косой. Везде, где он появлялся, была Она. Смерть. Незаметно для него самого, Смерть вдруг стала единственной женщиной в жизни лейтенанта. В его душе и сознании появилось новое для него чувство – Любовь…к войне. Он стал её частью, исполнительным механизмом, или, как сказали бы американцы, “war junkie”. Попутно исчезла дрожь в руках, вернулся аппетит и меткость, и всё вернулось на круги своя. Вернулся здоровый цвет лица, ровный пульс в 60 ударов в минуту в любые моменты боя. С этой Любовью пришло и презрение к опасности, презрение к смерти, хотя, как можно презирать то, органичной частью чего ты стал? Вокруг рвались мины и свистели пули, авиация и артиллерия равняла посёлки и деревни с землёй, враги горели живьём, попав в реки напалма, а он хладнокровно озирал поле боя, стоя во весь свой гвардейский рост, и отблески языков пламени плясали в окулярах его бинокля.
Но война вскоре закончилась. Его отправили домой. Уже на вокзале родного города он вдруг вспомнил о Той, из-за кого когда-то дрожали его руки и терялся аппетит. Понял, что встречи с ней не избежать. И заметил, что руки не трясуться, аппетит не пропал, а палец твёрдо жмёт на курок. Встретившись с ней взглядом на вокзале он сухо сказал: “Привет. Ты прекрасно выглядишь”. Она бросилась к нему на шею и расцеловала.
- Я очень скучала без тебя! Я поняла, как сильно ошибалась! Скажи, мы еще можем быть вместе?
- Когда ты была нужна мне, я был для тебя слишком мал. Теперь ты недостаточно взрослая, чтобы быть нужной мне. Извини, но мне проще одному. Тебе не понять и не принять того, что сейчас у меня в душе. Будем друзьями, звони, если что.
И он ушёл. Напрасно она пыталась теплом своей души пробудить в нём то, что погибло на войне. От нежного мальчика, который когда-то пришёлся не ко двору, не осталось и следа. Суровый же мужчина со шрамом через всё лицо в нежностях не нуждался. Базальтовое сердце всегда билось с частотой 60 ударов в минуту. И в венах его текла уже не кровь. Там было что-то холодное и вязкое. Черная жидкость, концентрат смерти. А за ним неотступно следовала женщина с косой. Та, которая смогла его понять и оценить. Та, которая смогла увидеть в нём то, что не увидели другие.
Дура ты, Любовь!
Ответить