“Мне скучно, бес”, швырнув томик Фауста на столик, гауптштурмфюрер СС Дитцль закурил тонкую длинную сигаретку и, подливая кофе своему собеседнику, начал разговор.
- Знаете, герр оберст, вот именно этакие дни меня больше всего и раздражают в нашей войне – дни, когда абсолютно ничего не происходит. Этакий окопный онанизм, если угодно. Мы просто сидим и смотрим, пьём кофе и снова смотрим, курим и опять-таки смотрим. Хоть бы вши завелись, всё не так скучно было бы.
- Фи, Дитцль, как вы можете так говорить. Вши это очень мерзко и негигиенично – при этих словах полковник поёжился и поправил готовое выпасть пенсне холёным, наманикюренным пальцем. – Войну нужно принимать во всех её проявлениях, в том числе и таких, гауптштурмфюрер, на то мы и офицеры. Элита Рейха, понимаете? Воины тела и духа, наследники великих предков!
- Да, да. Элита, my ass. Когда не воюем, то шляемся по кабакам и борделям, поёбывая местных простушек, которые уже давно ржут нам в спину. Большинство моих офицеров, той самой Элиты Рейха – это молодые выскочки с верой в фюрера в глазах, недолеченным триппером и полным отсутствием всякого представления о ведении боевых действий. Нет, полковник, всё-таки на войне нужно воевать. Убивать, умирать, ранить, быть раненым, но не сидеть у края окопа, попивая кофе и почитывая Гёте.
Дитцль брезгливо сплюнул себе на сапог.
- Бросьте вы эту рефлексию! Разве плохо то, что мыс вами имеем возможность вести подобные беседы в тишине и спокойствии? Это как раз подчёркивает тот вклад, который вы, многоуважаемый Дитцль, и ваши офицеры и солдаты внесли в дело разгрома большевистких свиней. Потому-то и так тихо, что можно даже услышать соловья в дальней роще, что русские подавлены нашим абсолютным тевтонским превосходством и сидят сейчас в окопах, грязные, оборванные, сбитые с толку, а их командиры днюют и ночуют в штабе, придумывая, чем бы нам ответить!
Генрих поперхнулся кофем.
- Полковник, вы что, вконец ёбнулись? Или вам Геббельс в ушах дороже ваших глаз? Вот вам бинокль, посмотрите на русских! Они веселятся, у них банный день – везде висят стираные портки, гимнастёрки. Никакой грязью и оборванностью тут и не пахнет. Вы не знаете русских, полковник, абсолютно. Пленный артиллерийский капитан, которого недавно забрал от меня абвер, брился каждый день холодной водой и краешком столовой ложки, а вы говорите – сбитые с толку! А командиры их ночуют в штабах, потому что у них там печки, но днём, нет, вы посмотрите, посмотрите, вон они – проводят строевые занятия с личным составом! А чем в это время занят немецкий солдат? Он пьёт шнапс, сквернословит и травит друг другу сальные анекдотики, потому что благодаря тому же Геббельсу они уверены в своём “Тевтонском превосходстве” и высшее командование разрешило не проводить строевую подготовку на передовой. Рыцари креста, мать их. Всё что они умеют – это нажимать на курок. А солдат должен думать. Знаете, почему так тяжело воевать с русскими? Потому что командир им даёт только направление атаки, а дальше включается хитрость, смекалка и мышление каждого солдата. Коллективный разум, понимаете? Они похожи на муравьёв – сколько на них не навали, всё вынесут. А потом, разгромив очередное наше соединение, они вместо того чтобы бить и издеваться над нашими солдатами, угощают их сигаретами, водкой и тёплым чаем. Ай, бля! – гауптштурмфюрер нервно отдёрнул пальцы, опалённые дотлевшей сигаретой и выкинул бычок.
- Хладнокровнее, Дитцль! Вы же ариец,- полковник по-отечески похлопал Генриха по плечу. – Вот увидите, скоро эти свиньи придумают план наступления, пойдут на нас в атаку, и вы развеселитесь. А пока наслаждайтесь соловьями, Фаустом и великолепным венским кофе. -Полковник задумался и мягко сполз по спинке кресла под шерстяной плед.
- Ай, ну вас в самом деле, герр оберст, заебался я!
С этими словами офицер вскочил, подбежал к посту пропаганды и начал на немного корявом русском языке вещать в сторону противника: “Господа русские! Перемирие затянулось, давайте уже воевать!”.
В это время в штабном блиндаже пили спирт, закусывая его солёными помидорами полковник Губанов, командир дивизии, майор НКВД Спирин, начальник особого отдела дивизии и начштаба подполковник Муравьёв. Офицеры были гладко выбриты, выстираны, но слегка помяты, красны и опухши после празднования дня рождения товарища Сталина. На день рождения Иосифу Виссарионовичу эти трое подарили отбитый у немцев продовольственный склад и целого немецкого майора абвера, а посему имели полное право отпраздновать сие событие с размахом.
- Михалыч, это кто там орёт, заебал уже, башка так и звенит! – очнулся сопевший на лавке комдив.
Анатолий Михайлович Муравьёв, к которому, собственно и обращался полководец, неторопливо докушал помидор и высунулся из блиндажа.
- Сержант Гриценко!
- Я!
- Что за речь я слышу с немецкой стороны?
- Не могу знать, товарищ подполковник!
- Так узнай! Мухой!
Гриценко быстренько дошлёпал до артиллеристов и с поста наблюдения разглядел и расслышал всё, что вещал Дитцль.
- Товарищ подполковник! Там ихний командир орёт, что отдыхать устал, воевать хочет.
- Эка! – майор Спирин задумчиво крякнул.
- Ты ступай, Гриценко, спасибо, занимайся своими делами.
Гриценко закрыл дверь блиндажа и пошёл к своей землянке заканчивать ремонт портянок.
- Чего он орёт-то, а майор? Можт провокация какая?
- Поди знай! Надо старшого будить!
Обозлённый полковник Губанов хлебнул ледяного спирту, занюхал бородинским и, облокотившись на стол, выдал товарищам офицерам план действий.
- Ну вот что за мудаки, а? Ну когда у Адольфа был день рождения, я ж их даже разведвылазками не трогал – пейте, мудачьё, на здоровье, блять. А они? Шумят с утра, галдят чего-то. Ничего человеческого нет в них! Взяли, бляди, и даже выспаться не дали. Так хуле он хочет-то, а?
- Говорит, воевать пора?
- Ебануться! Когда воевать, решаю тут я! Ну хочет войны – получит! Щас позвоню на батарею, пусть ёбнут по нему разок, чтобы успокоился.
- Товарищ полковник, а вдруг… – майор НКВД поднял бровь.
- Ну хуле вдруг-то, а? Ну скажем салют был в честь товарища Сталина, случайно залетел снаряд к немцам, хуй докопаешься!
- Политически грамотно и тактически верно! – Спирин ещё раз подивился тонкому пониманию момента, присутствовавшему у его командира.
Полковник хлебнул ещё, накрутил ручку индукторного телефона и поднёс трубку к уху:
- Алё, батарея?
- Командир артиллерийской батареи майор Раевский слушает, товарищ полковник!
Губанов в который раз поморщился от интеллигентной манеры своего комарта.
- Анатолий Спиридонович, ёбни-ка пожалуйста по крикуну с немецкой стороны фугасным, очень прошу, а то у меня мигрень, мочи нет! – Спирин и Муравьёв дружно засмеялись: “Мигрень, бля! Муахахаха”
- Вас понял, товарищ полковник, будет исполнено!
Через минуту, после глухого тявканья пушки наступила абсолютная тишина и Губанов лёг спать. Офицеры продолжили пить спирт с помидорами.
Отряхивая с мундира остатки Дитцля, полковник думал про себя: “Неплохой был офицер. Надо бы его к кресту с дубовыми листьями представить, посмертно”. Допив кофе, полковник ушёл спать.
А ещё через пять минут какой-то пьяный немецкий ефрейтор своей игрой на губной гармошке вызвал гнев полковника Губанова и артиллерийскую подготовку русских. На отдельно взятом участке фронта скука была побеждена.
